Грамшианская концепция пассивной революции: праксиологическая исследовательская программа

Статьи, вошедшие в данный сборник, представляют собой новейшие работы в области литературы, посвящённой «пассивным революциям», которая черпает вдохновение в незавершённых «Тюремных тетрадях» Антонио Грамши. Грамши определяет пассивные революции как случаи, в которых «“прогресс” возникает как реакция господствующих классов на спорадическое и беспорядочное восстание народных масс — реакция, заключающаяся в “реставрациях”, которые удовлетворяют часть народных требований» (Грамши, 2007: 252). Опираясь на это определение и другие части работ Грамши, особенно на его анализ политической истории Италии, литература по «пассивным революциям» за последние 20 лет превратилась в динамично развивающуюся область исследований, демонстрируя удивительную способность распространять свои концепции от европейских метрополий до постколониального Глобального Юга.

Однако литература по теме «пассивной революции» всё больше разделяется на два направления: одни авторы сосредотачиваются на интерпретации трудов Грамши, а другие посвящают себя эмпирическому анализу.¹ В экзегетическом направлении литературы «пассивная революция» характеризуется как «метод исторической интерпретации», учитывающий международную динамику (Мортон, 2007: 41, курсив мой), который «подчёркивает соотношение сил в социальном и политическом антагонизме» (Сотирис, 2022: 16; см. также Антонини, 2024: 89–90; Бьянки, 2020: 229; Томас, 2009: 150–152). Эмпирическое направление рассматривает пассивную революцию как форму социальных преобразований, происходящих в рамках капиталистической эпохи, при которой политические элиты либо предвосхищают и упреждают требования народа, либо нейтрализуют вызовы, принимая на вооружение часть этих требований и/или включая некоторых народных лидеров в состав правительства (McNelly, 2023: 16–17; Paret, 2022: 19–20, 36–37; Райли и Десаи, 2007: 816–817; Тугал, 2009: 32–34).

В заключительной статье данного симпозиума Тугал (в этом томе) подводит итоги, в том числе обобщая содержание статей. В настоящей статье я же сосредоточусь на объединении экзегетического и эмпирического направлений литературы в единую исследовательскую программу. Я делаю это, опираясь на два подхода. С одной стороны, я черпаю из существующей литературы идею о том, что существует два типа пассивной революции: революция «сверху» и формы, основанные на массовой мобилизации. Оба типа, как я утверждаю, контрастируют с социалистической революцией и контрреволюцией. С другой стороны, я утверждаю, что в трактовке Грамши пассивная революция отражала двойной разрыв в аналитическом методе по сравнению со стадийной теорией революций, преобладавшей в то время, когда он писал.

Теория стадийности постулировала, что «буржуазные революции» происходили в условиях феодализма и возглавлялись капиталистическим классом, а социалистическая революция произойдет в условиях развитого капитализма и будет возглавлена рабочим классом. В наши дни стагизм практически ни кем не поддерживается, но в то время, когда писал Грамши, он занимал видное место. Концепция «пассивной революции» Грамши отражала его стремление отделить своё представление о революции от теории стадийности, рассматривая стагизм как её «противоположность» (Харрис, в данном томе), подобно некоторым его современникам-коммунистам (Лукач [1928] 1972: 250–251; Мариатеги, [1928–1929] 2011: 208–209, [1928] 2011: 246, 252). Следовательно, чтобы понять, чего он пытался достичь, разрабатывая концепцию пассивной революции, мы должны понять, как Грамши порвал со стадиализмом. Также можно надеяться, что изучение альтернативы Грамши поможет развитию современной нестадиалистской теории.

Объединение всех этих элементов позволяет определить координаты концептуальной карты революции. В центре этой карты, очевидно, находятся пассивные революции, но в ней также предусмотрено концептуальное пространство для смежных (контр)революционных явлений, что приводит к формированию общей концепции революции, которая является одновременно более целостной и более многогранной, чем существующая концептуальная литература по революциям, которая, с одной стороны, часто сосредоточена на стилях исследования, а с другой — исходит из бинарной оппозиции «революция — контрреволюция». Такая бинарная оппозиция бесполезна (Lawson, 2019: 34), и карта показывает, что концепция пассивной революции может помочь нам преодолеть её (Modonesi, 2019: 92). Более того, такой синтез экзегетической и эмпирической литературы по пассивной революции помогает выделить, где вклады участников настоящего симпозиума вписываются в более широкую исследовательскую программу, и указывает некоторые направления для возможных будущих исследований.

В то время, когда писал Грамши, стагизм был одним из ведущих подходов к концептуализации революции. Эта евроцентрическая теория постулировала, что революция, происходящая в условиях «феодализма», является «буржуазной революцией», в ходе которой буржуазия устанавливает капитализм; а революция в условиях «капитализма» — это «социалистическая революция», в ходе которой рабочий класс устанавливает коммунизм. Стодисты часто ссылались на отдельные фрагменты работ Маркса, особенно на «Предисловие» к «Вкладу в критику политической экономии» 1859 года, где он утверждал, что новый способ производства (объективная основа) может развиваться в рамках старого общества до тех пор, пока он не революционизирует политику и культуру (субъективную надстройку), приводя их в соответствие с экономикой (Маркс, 1978b).2

Конечно, не все соглашались с теорией стадий. Итальянский философ-неоидеалист Кроче (1914: 77, 78) подверг сомнению теорию стадий, сведённую к «канону исторической интерпретации»: экономический детерминизм служит аналитику «лишь инструментом» и «может быть полезен ему во многих случаях, [но] бесполезен в других». Тем не менее многие интеллектуалы в социалистическом движении, особенно во Втором Интернационале, придерживались стадиальной теории, когда Грамши достиг политической зрелости. По сути, они оглядывались на Французскую революцию, видели в ней «буржуазную революцию» в «феодальном» обществе и использовали это в качестве основания для постулирования аналогичного перехода от капитализма к социализму.

Затем произошла Русская революция. Это событие заставило социалистическое движение переосмыслить свою позицию, по крайней мере в той мере, в какой она была признана социалистической революцией, произошедшей не в развитом капиталистическом обществе, предположительно созревшем для социализма, а в обществе, которое в лучшем случае представляло собой смесь феодального и капиталистического строев. Большевистские лидеры Ленин ([1917] 1975) и Троцкий ([1906] 1969) явно не разделяли стадийную теорию. Грамши сразу же заметил антистагистские последствия Русской революции (Грамши, [1917] 1975), присоединившись к своим русским товарищам в отвержении идеи о том, что история развивается в соответствии с «фиксированными стадиями предсказуемого развития» (Грамши, [1918] 1975: 153).

Однако Грамши не считал, что Третий Интернационал оправдал возложенные на него надежды, предложив «историческую методологию», адекватную Русской революции (Грамши, 1971: 436; см. Хауг, 2000: 9–10). Напротив, новое советское правительство вскоре стало продвигать позитивистский материализм социолога Николая Бухарина (1926: 151–152), который демонстрировал экономический детерминизм, идущий вразрез с сутью Русской революции. Грамши считал подход Бухарина принципиально несостоятельным, поскольку тот основывался на предположениях о однородности времени и повторяемости, что делало его неспособным охватить нерегулярность и новизну, сущностные для революции (Бьянки, 2020: 76–77).

Именно здесь находит своё отражение значительная часть интеллектуального проекта Грамши, изложенного в «Тюремных тетрадях», в том числе его заметки, касающиеся концепции пассивной революции (Мортон, 2007: 73; Томас, 2020: 123). В начале своего пребывания в тюрьме Грамши перевёл «Предисловие» Маркса 1859 года (Бьянки, 2020: 74; Томас, 2009: 347). Затем, как отмечают многие, он приступил к её тщательному критическому анализу в своих «Заметках по истории Италии» (Аллинсон и Аниевас, 2010: 471; Антонини, 2024: 85; Бьянки, 2020: 242; Билер и Мортон, 2018: 24; Бучи-Глюксманн, 1980: 314; Дэвидсон, 2012: 317; Де Феличе, 1977: 165–166; Де Смет, 2016: 5–6; Рокку, 2017: 539–540; Сассун, 1980: 209; Сотирис, 2022: 12–3, 15–16; Томас, 2009: 155–156, 348, 2020: 134–135). Теоретическая проблема, с которой Грамши боролся под названием «пассивная революция», заключалась в том, как осмыслить революцию за пределами стадийности (Де Феличе, 1977: 197; Канусси и Мена, 1985: 88–92; Сассун, 1980: 216; Сотирис, 2022: 16; Томас, 2020: 134–135).

Грамши пытался предложить марксизму отправную точку, отличную от экономического детерминизма, но при этом не сводящуюся к идеализму. Он пришёл к убеждению, что идеалист Кроче и позитивист Бухарин страдали, по сути, одним и тем же недостатком: их мысли упирались в метафизику (Томас, 2009: 298, 304). Он также пришёл к убеждению, что марксистская альтернатива должна «осознавать… свою собственную историческую обусловленность как неотъемлемый элемент собственной практики» (Thomas, 2009: 253). Альтернативой, которую Грамши называл «третьим путем», была философия практики. Он перевёл «Тезисы о Фейербахе» Маркса (Marx, 1978c) — основополагающий текст философии праксиса (Haug, 2000: 1, 3) — вместе с «Предисловием» 1959 года, после чего «эти два текста стали центральным ориентиром для всех исследований Грамши» (Thomas, 2009: 246, 247). Он обращался к идеям итальянского философа Антонио Лабриолы, который утверждал, что философия Маркса не сводится ни к идеализму, ни к позитивистскому материализму (Бучи-Глюксманн, 1980: 361; Копенхавер и Копенхавер, 2012: 77–85, 463–483). Это позволило Грамши разработать философский подход, соответствующий его политическим взглядам (Бьянки, 2020: 74–75; Хауг, 2000: 7–8; Томас, 2009: 250–306). Во-первых, это позволило ему выйти за рамки идеалистического Кроче (1914), не принимая при этом позитивистско-материалистического Бухарина (1926). Во-вторых, это позволило ему вернуть себе теорию праксиса, отобранную у него фашистским философом Джованни Джентиле.

Грамши считал, что философия практики поможет лучше теоретически обосновать формирование субъекта — задача, для которой она особенно хорошо подходила (Томас, 2009: 254, 301) и которая была крайне актуальной, поскольку уже нельзя было утверждать, что субъекты истории обязательно связаны с объективным классовым положением. Грамши использовал термины «активный» и «пассивный» в зависимости от наличия или отсутствия формирования субъекта и отнес Французскую и Русскую революции к «активным». Обе, как он пояснял, опирались на «якобинство» — носитель «активного» элемента, на основе которого происходило формирование субъекта (Медичи, 2004: 114–116). (Поскольку его мысль представляла собой попытку развить ленинизм [Anderson, 2017] и если бы не необходимость обходить тюремную цензуру, Грамши вполне мог бы использовать термин «большевизм» для обозначения этого «активного» элемента, анахронически проецируя его в прошлое для характеристики руководства Французской революции. Но вместо этого он проецировал «якобинство» вперёд во времени, применив его также к Русской революции.)

Важно отметить, что, по мнению Грамши, существовала также вероятность того, что исторический субъект не сформируется — что никакая «якобинская» динамика не укоренится — даже при наличии, казалось бы, благоприятных условий. Это была «пассивная революционная возможность», которая, как утверждал Грамши (1971: 114), материализовалась всякий раз, когда происходил исторический переворот, в котором «активные элементы» не играли «доминирующей роли». Грамши рассматривал пассивную революцию с точки зрения неудачи или отсутствия формирования революционного субъекта (Де Смет, 2016: 45, 49, 69, 224; Грамши, 1971: 108–110, 113–114; Сассун, 1980: 204, 207; Томас, 2009: 152). Он считал эту возможность настолько важной для переосмысления революции, что сослался на высказывание Кроче о том, что стадийный экономический детерминизм является «каноном исторической интерпретации», назвав пассивную революцию также «критерием интерпретации» (Грамши, 1971: 114). Это позволяет предположить, что для Грамши важность пассивной революции была сопоставима с «Предисловием» Маркса 1959 года. Однако она была связана с его теорией праксиса, поскольку отсутствие активных элементов отражало не отсутствие объективных экономических предпосылок, а отсутствие адекватного субъективного политического вмешательства.

Последствия праксиологической альтернативы Грамши теории стадийного формирования субъекта многочисленны. Она подразумевает, что развитие классового «сознания» является лишь одной из возможностей — пусть и маловероятной, соответствующей стадийной теории (Грамши отдает дань уважения этой идее, называя её «здравым смыслом»). Грамши осознавал, что существует и другая возможность: да, современные отношения производства могут подвергнуться политизации, как и предсказывает стадиализм, или, как он отмечал, могут возобладать или возродиться прошлые формы господства (Бьянки, 2020: 54). В последнем сценарии политика противоречила бы классовым интересам — и это могло бы даже быть нормальным состоянием дел (термин Грамши для этого, «здравый смысл», можно истолковать именно так). Грамши был далеко не единственным, кто отвергал стадиалистскую теорию формирования субъекта и вместо этого принимал теорию практики; фактически это, пожалуй, было продолжением линии мышления, которой руководствовались лидеры Русской революции (Андерсон, 2017). Но рассуждения Грамши были значительно шире. Акцент также был иным. Можно сказать, что в то время как Ленин и Троцкий предлагали новые концептуальные задатки для старого стадиального результата — социалистической революции, собственный нестадиальный марксизм Грамши был «без гарантий» (Hall, [1986] 2021: 155–156).

Стагизм представлял собой синтетическую форму историцизма, стремившуюся охватить единый, всеобъемлющий исторический процесс, характеризующийся четко разграниченными фазами (феодальная, капиталистическая, а затем коммунистическая). Однако Грамши (1971: 114–115, 119–120) отмечал не последовательность этапов, а зигзагообразный характер развития. За революционными эпохами следовали нереволюционные: за Французской революцией — итальянское Рисорджименто, за Русской революцией — приход к власти итальянского фашизма (см. Де Феличе, 1977: 174). Причина этого заключалась в том, что правители нереволюционной страны — в обоих случаях Италии — извлекали уроки из революций за рубежом — сначала Французской, затем Русской — и соответственно корректировали свой курс. Оценивая эти «зигзаги», Грамши одновременно учитывал тот факт, что национальные примеры оказывали взаимное влияние друг на друга (ср. De Felice, 1977: 180–181; De Smet, 2016: 47; Douet, 2021: пп. 17, 25; Hesketh, 2017: 399). Это можно было бы считать прозорливым, поскольку с тех пор в исторической социологии стало общепризнанным, что для получения значимых выводов часто необходимо изучать динамику как на национальном, так и на международном уровнях (Burawoy, 1989; McMichael, 1990), возможно, особенно в случае революций (Lawson, 2019: 31–26), как отмечает также Эдвардс (в данном томе).

Попытки Грамши переосмыслить революцию были особенно важны, поскольку они создают концептуальное пространство для революций, которые остаются в рамках капиталистического способа производства. Грамши (1971: 109–110) отмечал, что стадиалистская идея о том, что из старого общества возникнет новая группа, которая перестроит его по своему образу, зачастую не выдерживает критики (Бучи-Глюксманн, 1980: 315; Филиппини, 2016: 115–116; Рокку, 2017: 540, 545; Сассун, 1980: 211–212). Пассивная революция отражает тот факт, что в отсутствие такого классового субъекта революционные процессы, вместо того чтобы порвать с капитализмом, вполне могут оставаться в его рамках (Де Смет, 2016: 49–51; Томас, 2009: 156–157). Возможность пассивной революции была причиной того, что теория революции Грамши была «без гарантий». Отвергая стадиализм, но при этом сохраняя идею о том, что революции знаменуют переходы между различными формами политического господства, Грамши (1971: 117) указал на целую исследовательскую программу, имеющую поистине общее значение (Хескет, 2017: 400; Сассун, 1980: 205). Парадоксально, но он сделал это главным образом в связи с размышлениями об особенностях итальянской истории — то есть об особенностях по сравнению с тем, что предсказывала бы стадийная теория (Билер и Мортон, 2018: 17, 21; Кутиньо, 2012: 101).

Во-первых, в то время как «стагизм» подталкивал бы к мысли, что буржуазная революция должна быть осуществлена буржуазией³, Грамши заметил, что на самом деле повторение в Италии такой революции, как Французская, было невозможно (Рокку, 2017: 540; Уэйн, 2022: 101). Предполагаемый результат «буржуазной революции» — политическая модернизация — действительно произошел в ходе Рисорджименто XIX века, но не по тем причинам, которые постулировала теория стадийности.4 Вместо того чтобы буржуазный класс стал субъектом и осуществил «буржуазную революцию» против «феодальной» монархии, центральную роль в этом процессе сыграло монархическое государство — несмотря на то, что он происходил в эпоху капитализма.⁵ Хотя «Рисорджименто» и не соответствовало стадиалистской модели, оно всё же способствовало развитию капитализма в Италии — ещё один результат, которого ожидал бы стадиализм.⁶

Это отражает подход, который в настоящее время занимает видное место в аналитической исторической социологии. Стагистический подход заставил бы предположить, что историческим субъектом, породившим современное буржуазное общество, является буржуазия. Рисорджименто привело к сопоставимому результату модернизации, но произошло иначе. Это было не просто дальновидным эмпирическим наблюдением. Это был также, в неявном виде, аналитический ход. С аналитической точки зрения Грамши заметил, что объясняемое в стагистском подходе (возникновение буржуазного общества) соответствует данному случаю, но его объясняющая основа (лидерство буржуазного класса) — нет. В современной исторической социологии это называется подходом «альтернативных факторов», поскольку к интересующему нас результату привел не теоретически постулированный набор факторов, а иной набор факторов (Newman, 2024; см. также Ragin, 1987).

Во-вторых, Грамши заметил, что социалистические революции не всегда происходили при наличии причин, постулируемых теорией стадийности. На самом деле это наблюдение было гораздо важнее для Грамши — и для многих авторов, которые впоследствии применили концепцию «пассивной революции» к случаям, когда социалистические революционные инициативы каким-то образом сдерживались, — хотя он и писал об этом напрямую гораздо меньше. После того как в «Два красных года» (Biennio Rosso) 1919–1920 годов проявилось мощное рабочее движение, в Италии наступил фашизм, а не переход к социализму (Roccu, 2017: 542). У Грамши были основания для разочарования не только потому, что фашистское правительство бросило его в тюрьму, но и потому, что это означало: фашизм противоречил стадиальной теории революции. Мобилизация рабочего класса не открыла путь к социализму. Опровергая стадиализм, фашизм был аналогичен Рисорджименто. Грамши рассматривал некоторые фашистские экономические меры как ответ на Русскую революцию, точно так же, как Рисорджименто было ответом на Французскую революцию (Грамши, 1971: 118–120).

Это опровержение также находит отражение в современной исторической социологии. Теория стадий развития заставляет думать, что историческая роль пролетариата в условиях капитализма заключается в проведении революции, ведущей к коммунизму. С этой точки зрения фашизм представлял собой серьезную аномалию: итальянский пролетариат в период «Красного биеннио» был вполне социалистически настроен. Но к середине 1930-х годов, когда Грамши гнил в тюрьме, он всё меньше и меньше поддерживал коммунизм и всё больше — фашизм. На это было несколько сложных причин⁷, и Грамши действительно пытался разобраться с некоторыми из них. Но детали не имеют значения для наших целей. Просто констатируя этот факт, Грамши совершал эпистемический отход от стадийной теории. По сути, он заметил, что группа, которую стагистская теория идентифицировала в качестве исторического субъекта, существовала, но, как ни парадоксально, постулируемый ею результат не материализовался. Исторические социологи могли бы назвать это «негативным случаем» (Эмиг, 1997), поскольку объясняющая составляющая теории (мобилизация пролетарского класса) соответствует данному случаю, в то время как объясняемое (возникновение коммунистического общества) — нет.

Gramsci referred to both deviations from stagism as “passive revolution” (Coutinho, 2012: 102; Roccu, 2017: 540–543; Sotiris, 2022: 8–10, 20–21; Thomas, 2009: 154 n.55). In deeming both the Risorgimento and Fascism passive revolutions, Gramsci “methodologically authorised” the concept for use in different periods (Coutinho, 2012: 101; see also Antonini, 2024: 89; Thomas, 2009: 150–151). And the focus on multiple periods, in turn, authorized comparison (Brooks and Loftus, 2016: 258–260; Harootunian, 2020: 149–150). However, as Bianchi (2020: 229) notes:

Метод [Грамши] нельзя путать… с вульгарным эмпирическим сравнением, при котором на основе обнаружения нескольких сходств между различными историческими событиями предпринимается попытка индуктивным путём сформулировать «исторический закон». Аналогический метод Грамши был призван не для утверждения «законов», а скорее [для] построения понятий, способных отразить всю сложность исторического движения.

Грамши проводил сравнения, поскольку его интересовало развитие политической жизни Италии, которое, по понятным причинам, не вписывалось в рамки стадийной теории, и, что важно, поскольку для того, чтобы понять причины этих отклонений от стадийной теории, ему приходилось группировать различные типы случаев и проводить между ними разграничения (Грамши, 1971: 77–84, 105, 112). Но дальше этого он не продвинулся.

Поскольку «пассивная революция» отражает отказ от стадиализма, а не является описанием чего-то, что действительно произошло, этот термин изначально выступал в качестве «пустого знака» (De Smet, 2016: 68), не обозначая ни буржуазной, ни социалистической революции. Это объясняет, почему Грамши упоминал её по-разному. Он заимствовал термин «пассивная революция» у политического теоретика Винченцо Куоко, изменив его значение, чтобы отразить эти отклонения от стадиализма (Грамши, 1971: 59, 108).⁸ В этом термине не было ничего особого; Грамши использовал для той же цели и другие заимствованные термины: «революция-реставрация» (от лево-республиканского историка Эдгара Кине) и «революция без революции» (от лидера якобинцев Максимилиана Робеспьера).9

Он использовал все эти заимствованные термины, чтобы отличить свои взгляды на революцию от стадиальной теории. Поскольку он чётко выделяет два эпизода пассивной революции в итальянской истории¹⁰, можно проанализировать концепцию Грамши с точки зрения двух типов пассивной революции (Билер и Мортон, 2018: 19; Мортон, 2010a: 317–318, 2024: 179; Томас, 2009: 150–152). Поэтому вполне естественно, что работы эмпирических грамшистов делятся на две довольно чёткие категории.

С одной стороны, есть международные политические экономисты, которые, как правило, применяют этот термин к явлениям, в некоторой степени напоминающим «Рисорджименто». Это направление в литературе о «пассивных революциях», посвящённое «революции сверху» (Davidson, 2012: 316). Её можно рассматривать как марксистскую альтернативу теориям государственного формирования, ориентированным на Вебера, настаивающим на том, что капиталистическая государственная организация всегда обусловлена её конкретным встраиванием в глобальный капитализм (Morton, 2007: 152).¹¹ (Смежными категориями у Грамши являются «исторический блок» и «интегральное государство» [Thomas, 2009: 100, 137].) Ученые, следующие этой традиции, провели глубокие исследования формирования капиталистического государства в контексте Англо-Шотландского союза (Davidson, 2010), Гражданской войны в США (Anievas и Waring, 2023), Конфедерации Канады (McKay, 2010) и Иранской конституционной революции (Pourhamzavi, 2019). Передовые исследования в этой области сосредоточены на изучении взаимосвязи между глобально-универсальной динамикой капитализма, которую большинство авторов концептуализируют в терминах «неравномерного и комбинированного развития» Троцкого, и национально-специфическими политическими событиями, которые они рассматривают как «пассивные революции» (Аниевас и Уоринг, 2023; Билер и Мортон, 2018; Хескет, 2017), на что указывал Грамши (1971: 116–117). Чтобы более полно отразить временной характер капитализма, эту концепцию можно было бы дополнить, вновь обратив внимание на тенденцию к падению нормы прибыли, как это также предлагал Грамши (1971: 68) (ср. Де Феличе, 1977: 207).

С другой стороны, существует группа критически настроенных социологов и других исследователей, которые, как правило, применяют термин «пассивная революция» к эпизодам массовой мобилизации, происходящим в эпоху капитализма, но не способным послужить катализатором социалистических преобразований. Эта ветвь литературы принимает близко к сердцу идею о том, что «ошибочно… игнорировать революционный элемент, заложенный в категории пассивной революции» (Антонини, 2021: 139, прим. 40), рассматривая её в основном как вопрос массовой мобилизации, пусть даже такой, которая в конечном итоге сдерживается. Это можно рассматривать как ленинский контрапункт любой сорелевской анархо-синдикалистской теории, восхваляющей спонтанные революционные действия, и по сути утверждающий, что массовая мобилизация сама по себе не приводит к коммунизму, поскольку антикоммунистические политические силы могут направить её в иные русла (ср. Tuğal, 2025: 2641). Эта группа включает глубокие исследования, посвящённые вызовам и ассимиляции радикального ислама в Турции (Tuğal, 2009), развитию и умиротворению южноафриканской борьбы против апартеида (Paret, 2022), а также, в особенности, взлётам и падениям «розовой волны» в Боливии (Hesketh, 2020; Хескет и Мортон, 2014; Хетланд, 2023; Макнелли, 2023; Веббер, 2016). Передовые исследования в этой области сосредоточены на выявлении механизмов ассимиляции.

С учетом этих двух групп эмпирических исследований возникает вопрос: насколько процессы, на которые они указывают, действительно столь различаются, как это следует из их противоположных акцентов. Безусловно, их основные составляющие ни в коем случае не являются взаимоисключающими. Массовая мобилизация может привести к переменам именно за счет того, что она вынуждает элиту провести революцию «сверху»; а революция «сверху», даже если она задумывается независимо от массовой мобилизации, вряд ли увенчается успехом в отсутствие хотя бы некоторой мобилизации массовой поддержки. Таким образом, представляется, что каждый тип пассивной революции требует одного основного и одного второстепенного компонента, причем второстепенный компонент одного типа является основным компонентом другого. Следовательно, оба компонента можно рассматривать как составные части всех пассивных революций. Возможно, только соотношение между ними и определяет отдельные типы пассивной революции. Следовательно, хотя существуют разные типы пассивных революций, они, скорее, варьируются по «континууму», чем в соответствии с бинарной классификацией (ср. Morton, 2010a).

Это указывает на одно из направлений дальнейшего развития литературы по «пассивным революциям». Можно определить или переопределить место того или иного конкретного случая на этом континууме (Ньюман, в данном сборнике), исходя из соотношения основных составляющих «пассивных революций». Это выходит за рамки простого описания конкретных случаев. Как только мы сформируем эмпирический пример политических преобразований в качестве случая пассивной революции, мы сможем приступить к его классификации в зависимости от того, относится ли он скорее к типу «революции сверху» или к пассивной революции, основанной на массовой мобилизации. Другими словами, особенности исследуемого случая могут и должны определять, к какому классу эмпирических исследований относится тот или иной вклад. Это, в свою очередь, может позволить ученым, вносящим вклад в литературу по каждому из этих типов пассивных революций, более активно взаимодействовать друг с другом в рамках данного континуума.

С одной стороны, тип «пассивной революции» практически не влияет на конечный результат: оба понятия описывают революции эпохи капитализма, которые полностью совместимы с капитализмом. Грамши указывал на это двумя способами. Во-первых, потому что он применял это понятие исключительно к событиям, произошедшим после Французской революции — политического начала эпохи глобального капитализма, начиная с применения его к Рисорджименто. Во-вторых, он считал приход фашизма в Италии, произошедший позднее в эпоху капитализма, также примером пассивной революции (Сотирис, 2022: 8–10, 20–21; Томас, 2009: 154, прим. 55).12 Таким образом, если рассматривать эти два аспекта в совокупности, становится ясно, что Грамши применял этот термин исключительно к событиям в рамках капиталистической эпохи (Де Смет, 2016: 65–66). Это означает, что концепция «пассивной революции» исторически специфична для капитализма. Даже применительно к случаям экономической интеграции в расширяющуюся капиталистическую систему это понятие относится к крупным политическим событиям, которые полностью укладываются в рамки капиталистической эпохи (Hesketh, 2017: 391, 398; Modonesi, 2019: 103–104).

Эта концепция не зависит и не должна зависеть от того, способствуют ли пассивные революции капиталистическому развитию. По определению, пассивные революции не противоречат капитализму; именно это отличает их от социалистических революций. Но я также не считаю, что они по определению способствуют капитализму. Особо останавливаясь на Иране, Харрис (в данном сборнике) рассматривает вопрос о том, способствуют ли пассивные революции капиталистическому развитию, в отличие от их трактовки как сугубо политических явлений. Он утверждает, что в новейшей истории Ирана было несколько революционных эпизодов, после которых происходила некоторая контролируемая политическая инкорпорация, которую можно было бы назвать «пассивной революцией»: Конституционная революция (1905–1911), кризис, связанный с национализацией нефтяной промышленности (1951–1953), и Исламская революция (1979). Однако ни один из них явно не способствовал развитию капитализма. С точки зрения продвижения капитализма концепция «пассивной революции» не является особенно удачной; её достоинство заключается скорее в том, что она направляет внимание на политическую интеграцию. Политическая интеграция и развитие капитализма не обязательно связаны между собой: «Один и тот же политический уклад может стимулировать накопление в одной конъюнктуре и сдерживать его в другой — не потому, что изменился сам уклад, а потому, что изменились окружающие его отношения».

Если в эпоху капитализма накопление в основном сводится к умелому взаимодействию с глобальной динамикой капитализма, то перед нами встаёт теоретический вопрос о взаимосвязи между «пассивной революцией» и стадиальной категорией «буржуазной революции». Некоторые исследователи исходят из последней категории и предлагают приравнять пассивную революцию к ней (Каллиникос, 2010: 494; Дэвидсон, 2012: 322–323; Хескет, 2010: 389; Мортон, 2010a: 17–18, 2011: 46–47). Однако многие сочтут это крайне неудовлетворительным. Понятие «буржуазная революция» подвергалось столь многочисленной и убедительной критике, что к настоящему моменту оно «не даёт уверенности ни в отношении её движущей силы, ни в отношении её результатов, ни в отношении её продолжительности» (Тешке, 2005: 6). Поэтому я не считаю целесообразным рассматривать «буржуазную революцию» в качестве главной категории и приравнивать к ней пассивную революцию — тем более приравнивать к этой бесполезной категории «буржуазной революции» другие концепции революции, такие как «перманентная революция» (например, Каллиникос, 2010: 495; Дэвидсон, 2012: 302).

Гораздо разумнее последовать примеру Томаса (2020) и по сути отказаться от понятия «буржуазная революция» в пользу концептуального разделения труда: с одной стороны, пассивная революция, а с другой — «активная» или перманентная революция¹³. Перманентная революция — это форма революции в эпоху капитализма, которая разрывает с этим способом производства. Пассивная революция — это форма революции, которая не разрывает с этим способом производства, хотя такие случаи, вероятно, всегда сопряжены с некоторой реструктуризацией капитализма — учитывая, что речь идет о революциях, которые по определению являются значимыми событиями. В совокупности это означает, что пассивные революции могут способствовать развитию капитализма, но не определяются с точки зрения содействия развитию капитализма (Аллинсон и Аниевас, 2010: 471; Харрис, в данном томе; Райли, 2015: 179). Пассивная революция обозначает процесс, отличный от «буржуазной революции»¹⁴.

Её широта также поднимает вопросы о взаимосвязи между «пассивной революцией» и другими концепциями Грамши. Возьмём, к примеру, гегемонию. Для одних «пассивная революция» представляет собой контраст с гегемонистской модернизацией, которая, как считается, характерна для Европы или, по крайней мере, для Франции (Chatterjee, 1986: 30, 49; Riley, 2015: 180). Для других же пассивная революция связана с гегемонией и иногда даже может способствовать её укреплению (Модонези, 2019: 92; Сотирис, 2022: 18; Томас, 2009: 146–147). Если предположить, что обе позиции верны, то придётся признать, что данная концепция не даёт однозначного ответа на вопрос, способствует ли та или иная пассивная революция гегемонии (Callinicos, 2010: 496; Hetland, 2023: 31; Roccu, 2017: 546), точно так же, как она не даёт однозначного ответа на вопрос, способствует ли она капитализму. Пассивная революция, скорее всего, может произойти лишь на фоне кризиса гегемонии того или иного рода, но может способствовать гегемоническому исходу, а может и нет.15

Оба этих аспекта агностицизма дают основания рассматривать «пассивную революцию» скорее как стиль мышления, чем как чётко определённое понятие, и, следовательно, отказываться от её отнесения к какой-либо типологии (Сотирис, 2022: 39). Оба эти аспекта способствуют расширению границ данного понятия. В частности, они позволяют легко применять его за пределами Европы, как показывают доклады, представленные на этом симпозиуме и в других источниках.

Однако я считаю, что было бы неразумно продолжать пополнять список вопросов, по которым концепция «пассивной революции» предпочитает не занимать определённой позиции, поскольку в конечном итоге это может привести к тому, что она станет настолько расплывчатой, что утратит всякий смысл. Концепцию «пассивной революции» уже обвиняли в «растяжении понятия» (Callinicos, 2010: 492, 498). В качестве примера можно привести его использование в мексиканской литературе. Семо (2016: 495–496) считает пассивными революциями как реформы Бурбонов колониальной эпохи (1780–1810), так и «порфириат» эпохи независимости (1880–1910). Мортон (2011: 33, 94, 113, 121–122) считает, что этап гражданской войны в рамках Мексиканской революции (1910–1920) и шесть последующих десятилетий представляют собой одну большую пассивную революцию. Хескет (2016) рассматривает в качестве пассивной революции только эпоху Ласаро Карденаса (1934–1940). Однако Семо (2016: 495–496) рассматривает неолиберальную эпоху (1982–2012) как ещё одну пассивную революцию. Если все эти важнейшие события в истории Мексики можно отнести к категории пассивных революций, то вполне обоснованно можно заподозрить, что этот термин является слишком широким. Его можно и нужно дать точное определение.

Предлагаю отталкиваться от работы Модонези (2019: 104), который обращает внимание на две концептуальные границы «пассивной революции»: «левую границу активной революции» и «правую границу реставрации». За левой границей, очевидно, лежит социалистическая революция по образцу Русской революции. Стагизм полностью оказался неверным в отношении социалистической революции.16 Это привело Грамши к тому, что он сделал пассивную революцию «интерпретационным критерием par excellence», а отсюда — к тому, что он стал рассматривать социалистическую революцию как «исключение» из этой базовой линии (Антонини, 2024: 90). Из этого следует, что эти два вида революции контрастируют друг с другом: социалистическая революция, если она должна произойти, «должна носить характер антипассивной революции» (Саймон, 2015: 50). Следовательно, одним из способов ограничить концептуальный диапазон пассивной революции является сопоставление её с социалистической революцией, как показано в таблице 1.

Важно четко понимать, в чём именно заключаются сходства и различия между этими различными формами революции. Для этого может быть полезно провести разграничение между процессом и результатом. На определённом этапе своего развития пассивные революции, движимые массовой мобилизацией, могут напоминать социалистические революции, поскольку и те, и другие изначально опираются на радикальные потрясения (Хескет и Мортон, 2014; Левенсон и Паре, в данном сборнике; Ньюман, в данном сборнике). Как выразился Грамши (1971: 219), вопрос заключается в том, «что преобладает: революция или реставрация...». Это означает, что на начальном этапе (некоторые) пассивные революции, движимые массовой мобилизацией, и некоторые социалистические революции по сути идентичны.17 Однако эти два явления значительно расходятся по мере развития революционного процесса, что приводит к резкому различию в конечных результатах: в то время как тот или иной случай пассивной революции может способствовать или не способствовать дальнейшему развитию капитализма, ни один из таких случаев не доходит до точки разрыва с капиталистическим законом стоимости, как это по определению происходит в случае социалистической революции.18

Это подводит нас ко второму противопоставлению: между пассивной революцией и контрреволюцией. Сам Грамши не предпринимал попыток провести концептуальное разграничение между ними, возможно, потому что самые ужасающие контрреволюции произошли уже после его смерти, оставив эту задачу тем из нас, кто желает действовать в духе Грамши, а не исключительно на основе того, что он написал (ср. Мортон, 2007: 18). Важно отметить, что между ними есть некоторые сходства: одно из синонимов термина «революция-реставрация» заставляет «пассивную революцию» звучать как революцию, за которой следует контрреволюция (Де Смет, 2021: 1086–1092; Wayne, 2022: 102), и действительно, пассивные революции иногда являются реакцией на революционные инициативы (Modonesi, 2019: 92), во многом подобно контрреволюциям (Slater and Smith, 2016). Причина проста: и те, и другие представляют собой реакции, поскольку и те, и другие стремятся сохранить капитализм.

Тем не менее пассивные революции значительно отличаются от контрреволюций (Кутиньо, 2012: 101; Модонези, 2019: 92). Контрреволюция лежит за «правым пределом» пассивной революции (Modonesi, 2019: 104). В существующей литературе исследуется, какую роль могут играть политические партии в этих двух типах революций.19 Но различие на самом деле становится более резким, если сосредоточиться на репрессиях (в которых, разумеется, могут участвовать партийные военизированные формирования). В то время как пассивные революции представляют собой «реставрации», которые учитывают прогрессивные требования и/или лидеров, а не опираются на тотальные репрессии, основные виды контрреволюции — «последующая» (например, белые в Гражданской войне в России), «превентивная» (например, нацизм в Веймарской Германии)²⁰ и «сопутствующая» контрреволюция (например, переворот Пиночета против чилийского правительства Альенде) — опираются на массовые репрессии для формирования политического процесса (Mayer, 1971: 86–101). Возможны конкретные сочетания пассивной революции и контрреволюции. Однако эти концепции по-прежнему различаются, в частности, с точки зрения центральной роли массовых репрессий. Следовательно, пассивная революция и контрреволюция являются отдельными концепциями, несмотря на то что в рамках каждой из них существуют разновидности и несмотря на то, что обе отражают усилия по сохранению капитализма и, таким образом, противопоставляются социалистической революции.

С учетом вышесказанного понятие «пассивной революции» определяется в двух измерениях. Одна ось состоит из двух аналитических отступлений Грамши от стадиализма (предвосхищающих, соответственно, подход с учетом альтернативных факторов и анализ отрицательных примеров). Другая ось состоит из двух типов пассивной революции (революции «сверху» и пассивных революций, основанных на массовой мобилизации). В совокупности эти оси определяют концептуальный диапазон понятия «пассивная революция».

На рисунке 1 изображен этот концептуальный диапазон. Во-первых, он отражает пассивные революции как таковые, проходящие по пассивно-революционной диагонали от квадранта 1 к квадранту 2. Рисорджименто, типичный пример из квадранта 1, было пассивной революцией типа «революции сверху», которая стала результатом действия альтернативных факторов, а не тех, которые, согласно стадиалистской концепции, определяли ход «буржуазных революций». А итальянский фашизм из квадранта 2 был обусловлен массовой мобилизацией, что делает его отрицательным примером по отношению к стагистской концепции социалистической революции.

Разумеется, диагональ «пассивно-революционная» также позволяет охватить и другие эмпирические примеры, включая исследования, опубликованные в рамках данного симпозиума и за его пределами. Шотландию в период объединения Великобритании (Davidson, 2010) и движение за независимость Тринидада и Тобаго (Edwards, в данном томе) можно отнести к квадранту 1. Квадрант 2 также может охватывать и другие примеры. Мексиканская революция (Ньюман, в данном томе) может быть отнесена к этому квадранту. Одним из очевидных способов внести вклад в литературу по пассивной революции было бы найти больше примеров, которые можно было бы отнести к квадрантам 1 или 2.

Кроме того, поскольку мы определили не только то, чем отличаются друг от друга случаи, относящиеся к квадрантам 1 и 2 (соотношение их основных составляющих), но и то, чем они схожи (общие для них составляющие), становится возможным выделить также случаи, лежащие где-то на континууме между 1 и 2, в диапазоне «Золотилочки» (Levenson и Paret, в данном томе). Расположение большего числа случаев вдоль этого континуума помогло бы наладить более тесный диалог между литературой по международной политической экономии и критической социологии — что возможно только благодаря тому, что «пассивная революция» является емким понятием (то есть его емкость является преимуществом, а не недостатком). Исследования такого рода, вероятно, выявят разнообразные пути, по которым случаи из квадранта 2 по мере своего развития превращаются в случаи из квадранта 1 — случаи, в которых массовая мобилизация вдохновляет революцию «сверху» (Левенсон и Паре, в настоящем томе). Различные пути от квадранта 2 к квадранту 1, конечно, будут качественно различаться, хотя эти пути могут группироваться по историческим периодам.

Определив это понятие с аналитической и типологической точек зрения, мы можем взять «пассивную революцию» в качестве базовой категории и использовать её для получения дополнительных выводов. Писая о том, что это понятие можно применять для интерпретации «любой эпохи, характеризующейся сложными историческими потрясениями», Грамши (1971: 114) указал на возможность использования «пассивной революции» для противопоставления её смежным явлениям. В научной литературе к этой идее периодически возвращаются (Бучи-Глюксманн, 1980: 314; Коутиньо, 2012: 104; Сотирис, 2022: 15). В этом могут помочь остальные квадранты рис. 1. Они переносят нас в концептуальное пространство, прилегающее к пассивной революции, и точно показывают, как исследовательская программа, сосредоточенная на пассивной революции, может помочь в концептуализации других «сложных исторических потрясений». Для этого будет полезно кратко включить в обсуждение эмпирические примеры.

В третьем квадранте рассматриваются случаи, когда революция «сверху» осуществляется не традиционалистскими государственными элитами, превращающимися в модернизаторов, как это было во время Рисорджименто, а модернизирующимися государственными элитами, превращающимися в традиционалистов. С точки зрения пассивной революции это выглядит парадоксально и представляет собой отрицательный пример по сравнению с пассивной революцией типа «революции сверху». Думаю, это можно справедливо назвать формой контрреволюции. Египетскую «Арабскую весну» можно интерпретировать именно в этом ключе. Это был случай, когда массовая мобилизация вдохновила ориентированные на модернизацию военных и консервативное движение «Братья-мусульмане» на то, чтобы заявить о себе. В то время как первые дистанцировались от действующего режима, «Братья-мусульмане» выдвинули Мохамеда Морси в качестве национального лидера. Однако, придя к власти, он отказался проводить существенные реформы. После дискредитации его режима руководство перешло к военным, и генерал Абдель Фаттах аль-Сиси развязал массовые репрессии, чтобы остановить революционный процесс (De Smet, 2016; Said, 2024). Масштаб этих репрессий выделяет египетскую «арабскую весну» из ряда пассивных революций. То же самое можно сказать и о переориентации правительства, осуществлённой Сиси, с курса на модернизацию на курс на неотрадиционализм. Возможно, это было необходимо для того, чтобы «угнетение и эксплуатация остались такими же», как и до «арабской весны» (De Smet, 2021: 1093). Но это не вписывается в рамки пассивной революции типа «революции сверху». Вместо этого её можно рассматривать как пример контрреволюции, возглавленной консерваторами.

Четвертый квадрант описывает последний тип революции: случаи революций, обусловленных массовой мобилизацией, в которых рабочие практически не участвуют, а какой-либо, казалось бы, нереволюционный класс, например крестьяне, мобилизуется массово, что приводит к социалистической революции. Этот сценарий довольно широко признан на основе эмпирических данных (Moore, 1966; Wolf, 1969). Примером может служить Китайская революция: Шанхайская резня исключила рабочий класс из революционного процесса (Isaacs, 1951); начиная с «Длинного похода», особенно во время японской оккупации, массовая мобилизация крестьян набирала силу, и к 1949 году произошёл переход к социализму (Karl, 2020).21 То, как мы обозначаем образовавшееся в результате общество, имеет второстепенное значение по сравнению с тем фактом, что стадийная теория не способна охватить такую социалистическую революцию, поскольку решающую роль в её осуществлении сыграли альтернативные факторы (крестьяне, а не рабочие). Однако исследовательская программа, сосредоточенная на пассивных революциях, успешно выявляет этот «сложный исторический переворот», хотя, поскольку она порвала с капитализмом, Китайская революция, будучи активной революцией, лежала за «левым пределом» пассивной революции.

Таким образом, концептуальная схема, в центре которой находится «пассивная революция», помогает выделить не только феноменальный спектр явлений, располагающихся вдоль диагонали «пассивная-революционная». Она также помогает выделить недооцененную форму контрреволюции и одну из основных форм социалистической революции. В совокупности это обогащает тройное противопоставление, представленное в таблице 1, между пассивной революцией (поглощение вызовов и сохранение капитализма), социалистической революцией (вызовы, которые увенчались успехом и пробивают себе дорогу против капитализма) и контрреволюцией (в которой вызовы подавляются, а капитализм сохраняется).

«Пассивно-революционная диагональ» помогает определить место статей, включенных в данный сборник, и указывает на некоторые возможные направления дальнейших исследований. Пожалуй, особенно важно начать изучать механизмы пассивной революции — явления, которое по-прежнему находится в стадии развития (Тугал, 2025: 2641). Модонези (2019: 55–56) предлагает полезную концептуальную схему для описания основных механизмов переворота: субальтернативность — исходное условие; антагонизм — когда массы влияют на соотношение сил, отстаивая свои собственные интересы; и автономия — когда (или если) они утверждают антигегемонистскую альтернативу доминирующему классу. Эта схема помогает отличить пассивные революции от социалистических; это случаи, когда массы переходят от субальтерности к антагонизму, а затем, вместо того чтобы двигаться к автономии, как это было бы характерно для социалистической революции, они вновь скатываются в состояние субальтерности.

Грамши предложил некоторые объяснения феномена пассивной революции. Он высказал мнение, что «молекулярные изменения» в политической системе (Грамши, 1971: 109), иначе называемые уступками, могут привести к перестройке политического поля и позволить существующему государству поглотить оппозиционные силы — такая динамика позволяет избежать революционного социалистического разрыва. Это один из механизмов, лежащих в основе пассивной революции; Грамши назвал его «трансформизмом» (trasformismo) (Грамши, 1971: 58, прим. 8). Модонези (2019: 98–102) предполагает, что концепция Грамши «цезаризма» — которая, подобно марксистской концепции «бонапартизма», предполагает появление влиятельной фигуры в условиях патовой ситуации между противоборствующими силами — является ещё одним механизмом, иногда лежащим в основе пассивной революции. Рассматривая оба механизма с точки зрения двух типов пассивной революции, представляется вероятным, что трансформизм соответствует типу пассивной революции, движимой массовой мобилизацией, тогда как цезаризм соответствует типу «революции сверху».

Грамши утверждал, что в период Рисорджименто просвещённое монархическое государство реагировало на мобилизацию народа проведением модернизационных реформ. Чаттерджи (1986: 50), опираясь на эту линию рассуждений, выдвинул тезис о том, что пассивные революции являются обычным путем деколонизации. Ссылаясь на эту тезу и уделяя особое внимание государству, Эдвардс (в данном сборнике) убедительно доказывает, что колониальная государственная бюрократия играет решающую роль в обеспечении пассивной революции.

Это изменило географическое расположение элит, реагирующих на массовую мобилизацию, по сравнению с тем, что наблюдал Грамши. До Рисорджименто Австрия контролировала Итальянский полуостров, и национально-освободительное движение (возглавляемое сначала Джузеппе Маццини, а затем Джузеппе Гарибальди) возникло лишь для того, чтобы потерпеть поражение, что привело к образованию внутриполитического вакуума. Когда Франция бросила Австрии военный вызов, создав геополитическое окно возможностей, король Сардинии-Пьемонта Виктор Эммануил II воспользовался этой возможностью. Монарх объединил усилия со своим либеральным премьер-министром Камилло Бенсо, графом Кавуром, заставив Партию умеренных последнего взяться за дело объединения Италии.

В то время как в Италии отечественные элиты отреагировали на изменения в геополитической ситуации, пойдя на реформы, необходимые для ограничения масштабов перемен, в Тринидаде и Тобаго иностранные игроки также отреагировали на изменения в колониальной ситуации, стремясь ограничить масштабы реформ. Как описывает Эдвардс, движение за независимость сопровождалось значительной межрасовой мобилизацией рабочего класса, возглавляемой, в частности, Тубалом Уриахом «Баззом» Батлером. Колониальное государство способствовало расовому расколу в рабочем движении между индийскими и африканскими рабочими и подвергало репрессиям Батлера и более радикальных лидеров движения, тем самым фактически освобождая место для умеренного политика Эрика Уильямса, который был более приемлем для бывшей колониальной державы. Уильямс стремился защищать капиталистические интересы в независимом Тринидаде и Тобаго, в то время как расовое разделение между африканцами и индийцами укоренилось и сохранилось в эпоху независимости.

В научной литературе уже отмечалось, что география определяет характер пассивной революции (Грамши, 1971: 117; Хескет, 2017; Макнелли, 2023; Мортон, 2010a). Однако Эдвардс показывает, что причины пассивных революций сами по себе могут варьироваться в зависимости от географического контекста. Координация и конфликты внутри элиты играли важную роль как в Рисорджименто, так и в борьбе за независимость Тринидада и Тобаго, но в случае метрополии координация носила внутренний характер (Сардинско-Пьемонтская монархия и «умеренные» Бенсо и Кавура), а большая часть конфликта — международный (Сардиния-Пьемонт против Австрии), тогда как в случае деколонизации конфликт был внутренним (рабочее движение/Батлер против Уильямса), а координация носила международный характер (Великобритания и Уильямс). Тем не менее в обоих случаях координация привела к тому, что обновлённая элита стала проводить некоторые из реформ, которых требовали народные массы. И как в случае с Рисорджименто, так и с обретением независимости Тринидада и Тобаго это помешало подчиненным классам самостоятельно захватить власть.

Разница заключается в том, что расизм пронизывал весь процесс деколонизации Тринидада и Тобаго. Это подводит нас к крайней границе концепции «пассивной революции» Грамши, которая по определению предполагает «абсорбцию». Абсорбция, конечно, может означать целый ряд явлений — от демобилизации масс до кооптации или использования массовой мобилизации в интересах элиты. Но в той мере, в какой случай пассивной революции зависит от расизма, он практически не имеет отношения к ассимиляции, а связан, напротив, с исключением. Эдвардс, ссылаясь на Фанона, предполагает, что это понятие необходимо расширить, чтобы применить его к колониальному контексту — или, поскольку оно зависит от расистского исключения, его, возможно, придётся усовершенствовать, как предлагает Тугал (в данном сборнике), или даже отказаться от него.

Тезис Грамши о том, что «пассивные революции» представляют собой реакцию правящего класса на несогласованную массовую мобилизацию, сопоставим с одним из центральных тезисов исследований социальных движений: когда массовая мобилизация способна вызвать значительные потрясения, политические элиты вынуждены идти на уступки и примиряться (Пивен и Кловард, 1979: 27–29). Ньюман (в данном сборнике) развивает эту идею, применяя её к Мексиканской революции. Центральным элементом модели является конфликт между элитами, а не их координация; именно это, по его мнению, в сочетании с массовой мобилизацией привело к тому, что он называет «усовершенствованием лидерства», которое и стало источником основных реформ Мексиканской революции. Поскольку в случае Мексики массовая мобилизация всё в большей степени состояла из рабочих, но к социализму это не привело, параллель в теории Грамши прослеживается с фашизмом.

В анализе Грамши, посвящённом Рисорджименто, действительно фигурировало понятие «поглощения» недовольства, однако именно в своём анализе фашизма, тематически связанном с его теорией «интегрального государства», он разработал концепцию политики, в которой «государство» охватывает целый спектр социальных сил и, что важно, благодаря этому способно преобразовывать и укрощать их посредством «поглощения». Тугал (2009: 236–241) концептуализирует такую динамику в своём анализе поглощения Партией справедливости и развития Партии благосостояния и радикального ислама в Турции. Макнелли (2023: 58–59) также приводит подобный пример: боливийская партия «Движение к социализму» использовала правительственную организацию, чтобы оттеснить на второй план более радикальных участников социального движения и тем самым кооптировать процесс создания учредительного собрания страны. Однако если Тугал (2009: 238) объясняет поглощение исчерпанием радикальной инициативы в Турции, то Макнелли (2023: 55–57) связывает успех кооптации со стороны боливийского правительства с частичным удовлетворением требований участников движения, то есть с примирением.

Левенсон и Паре (в данном томе) затрагивают эту тему в своём анализе падения режима апартеида. (Как уже отмечалось, в конечном счёте они занимают позицию «золотой середины» между революцией «сверху» и пассивными революциями, движимыми массовой мобилизацией. Однако они вносят вклад в обсуждение последней, поскольку также утверждают, что «пассивная революция фактически зарождается в рамках народной мобилизации» и что лишь позднее её определяет «стиль руководства сверху вниз».) Они полагают, что социалистическая революция в Южной Африке входила в сферу возможного, но не состоялась, поскольку Объединённый демократический фронт выступил в роли поглощающего органа, поддержав вместо этого пассивную революцию. Поскольку Фронт был инклюзивным, он смог поглотить недовольство; а поскольку он был умеренным, он в полной мере сочетался с партией «Африканский национальный конгресс». Это позволило Фронту вместе с Конгрессом южноафриканских профсоюзов сформировать Массовое демократическое движение, что, в свою очередь, позволило партии закрепить за собой национальное лидерство. Это обезвредило угрозу капитализму. С приходом партии к власти и концом апартеида репрессии явно ослабли, и наметились важные реформы, так что это ни в коем случае не было контрреволюцией в том смысле, в каком она определена выше. Однако реформы так и не покончили с капитализмом, в силу чего они также контрастировали с социалистической революцией.

Если судить по этим конкретным примерам, то органы примирения и поглощения, возможно, являются одними из основных черт пассивных революций, движимых массовой мобилизацией. Однако следует отметить, что исследователи пассивных революций рассматривают вопрос о поглощении целого ряда субъектов — от рабочего движения до групп городской бедноты, — что контрастирует с рассуждениями Грамши о поглощении сельских волнений в эпоху Рисорджименто. С одной стороны, изменение сферы применения этого ключевого механизма обусловлено его использованием для изучения пассивной революции, основанной на массовой мобилизации. С другой стороны, оно обусловлено расширением не только исторического охвата концепции, но и её географического диапазона.

Мексика и Южная Африка, как и Тринидад и Тобаго, находятся за пределами географического фокуса Грамши, сосредоточенного на Европе. Использование концепции «пассивной революции» вышло далеко за пределы Европы (Hesketh, 2017: 406). Не только работы, представленные на этом симпозиуме, но и большинство эмпирических исследований, посвященных пассивным революциям, в настоящее время анализируют примеры из стран Глобального Юга. В активной научной литературе ведется дискуссия о применимости концепции «пассивной революции» к анализу ситуации в Азии (Chatterjee, 1986; Gray, 2010; Riley и Desai, 2007), Африке (Brooks и Loftus, 2016; Paret, 2022; Satgar, 2008) и, пожалуй, особенно в Латинской Америке (Brading, 2014; Дель Ройо, 2012; Эллнер, 2024; Годишо и др., 2022; Хескет и Мортон, 2014; Мортон, 2011)».

С точки зрения подхода, ориентированного на переменные, можно задаться вопросом, какие конкретные условия, характерные для стран Глобального Юга, способствуют возникновению пассивных революций, поскольку достаточно хорошо известно, что пассивные революции происходят в условиях той или иной формы зависимости (Мортон, 2010a: 332, 2010b, 2011: 59–60; Райли и Десаи, 2007: 817). Но, с другой стороны, революции в целом, включая социалистические, как правило, происходят именно в условиях зависимости (Форан, 2005: 18–19) и политической закрытости, характерной для зависимых обществ (Гудвин, 2001: 25–27, 47–48). Это позволяет предположить, что неверно утверждать, будто пассивная революция является нормальным путем деколонизации (Чаттерджи, 1986: 50); борьба против колониализма также может перерасти в социалистическую революцию (Мандель, 1986: 42).

Возможно, лучше всего рассматривать географию «пассивных революций» с другой точки зрения. Ведь что поражает и, пожалуй, является наиболее ценным в литературе по «пассивным революциям», так это то, что в ней утверждения не формулируются в терминах мнимых существенных различий между «Глобальным Севером» и «Глобальным Югом». В ней уже давно события внутри Европы рассматриваются наряду с событиями за её пределами (Riley and Desai, 2007). Таким образом, географический охват этого понятия помогает преодолеть изоляционистское мышление (Мортон, 2007: 67, 72). Как выразился Грамши (1971: 180), «теоретическая ошибка заключается… в том, чтобы превратить то, что является принципом исследования и интерпретации, в “историческую причину”». Действительно, концепция пассивной революции может быть применима к постколониальным и зависимым обществам. Однако нет, эта концепция не предполагает, что эти общества функционируют в соответствии с принципами, чуждыми колониальным и империалистическим странам.

Отказавшись от евроцентрической стадийной модели, концепция «пассивной революции» позволяет охватить процессы политических преобразований, которые происходят в рамках социальных параметров капитализма, а не в пределах географических границ национальных государств, и тем более не являются их подмножеством. С одной стороны, это означает, что данная концепция может с одинаковой эффективностью применяться как к знаковым политическим событиям в великих державах, таким как англо-шотландский союз (Davidson, 2010) и Гражданская война в США (Anievas и Waring, 2023), так и к событиям в Латинской Америке, Африке или Азии, а также к странам, которые, как представляется, не поддаются разграничению на «Восток» и «Запад» (Fabry, 2019; Tuğal, 2009). С другой стороны, это требует от исследователей включения универсальной перспективы, охватывающей глобальный капитализм, в любое исследование его конкретных национальных «очагов», поскольку только такое сочетание действительно способно охватить пассивные революции (Hesketh, 2017; см. также Morton, 2010a: 332).

Концепция «пассивной революции» Грамши отвергает старую стадиальную теорию революций. Этот подход предвосхитил два аналитических подхода, которые в настоящее время занимают видное место в современной исторической социологии: анализ отрицательных примеров и подход, основанный на альтернативных факторах. Исследователи «пассивных революций», следуя Грамши, выделили два типа таких переворотов: революцию «сверху» и революцию, движимую массовой мобилизацией; оба эти типа происходят в эпоху капитализма и остаются ограниченными её рамками.

Совместный анализ аналитических и типологических выводов помогает наметить контуры всего концептуального пространства. Совместное рассмотрение как аналитических отклонений от стадийной теории, так и типов пассивных революций позволяет, в первую очередь, определить феноменальный диапазон, охватываемый понятием «пассивная революция». Во-вторых, эта карта стимулирует размышления о других видах революций, которые оставались в некоторой степени теоретически не закреплёнными в связи с провалами стадиальной теории и на фоне бесполезной бинарной оппозиции «революция против контрреволюции» (по этому вопросу см. Lawson, 2019: 34; Modonesi, 2019: 92). Она позволяет нам проанализировать альтернативные факторы, порождающие пассивную революцию, а также её негативные проявления (как это делал Грамши). Кроме того, она оставляет концептуальное пространство для альтернативных факторов, порождающих, соответственно, социалистическую революцию и контрреволюцию, а также их негативных проявлений (как мог бы поступить последователь Грамши). Таким образом, эта схема сочетает в себе экзегезу Грамши с выводами, полученными в ходе эмпирических исследований конкретных случаев пассивной революции в духе Грамши, а также опирается на анализ социалистической революции и контрреволюции.

Концептуальная схема поднимает вопросы о причинно-следственных связях. Некоторые из них касаются внутренней механики пассивных революций; в статьях данного сборника обсуждаются некоторые «механизмы», которые, по-видимому, присущи пассивным революциям — от расовых разделений до органов ассимиляции. Однако эти выводы являются лишь началом; необходимы дальнейшие исследования, чтобы определить, в основном ли сходны или, напротив, различаются в своих причинно-следственных механизмах пассивные революции типа «революции сверху» и революции, движимые массовой мобилизацией. (Требуется еще одно направление исследований, чтобы определить, какие из этих механизмов применимы к типам революций, выходящим за левые и правые «пределы» пассивной революции.)

Последний блок вопросов касается географии пассивной революции. Пассивные революции были особенно распространены за пределами Европы, что свидетельствует о том, что отказ от евроцентрической стадийной модели был оправдан. Однако пассивные революции не обходят стороной и Европу. Они требуют рассмотрения каждого конкретного случая пассивной революции как с точки зрения его связи с политикой национального масштаба в исследуемом регионе, так и с точки зрения динамики капитализма мирового масштаба — который вполне обоснованно можно рассматривать как евро- и американоцентрическое явление. Помимо этого, специфика динамики пассивных революций требует дальнейшего изучения.

Я хотел бы поблагодарить Зофию Эдвардс, Криса Хескета, Ангуса Макнелли, Адама Дэвида Мортона, Чихана Тугала, Сатнама Вирди и, в особенности, Закари Левенсона за замечания по ранним черновикам этой статьи. Они помогли мне не только избежать досадных ошибок, но и значительно углубить обсуждение — хотя они ни в коей мере не несут ответственности ни за оставшиеся ошибки, ни за изложенные аргументы.