В июле Рабочая политика опубликовала статью Кирилла Букетова о фундаментальных правилах демократии к 250-летию Декларации независимости США. В ней он представил собственный взгляд на невыученные уроки Декларации независимости и Конституции США в связи с неудачным опытом развития демократии в странах бывшего СССР, выглядящих спустя 35 лет далекими от декларированных тогда задач.

В настоящей статье Василий Жарков дополняет предыдущий материал релевантными современной политической теории аргументами. Это должно позволить чуть лучше разобраться не только с причинами неудач демократии в конкретном регионе мира, но и задуматься над текущими глобальными вызовами.

Не секрет, что через четыре десятилетия после начала демократизации в СССР старая добрая либеральная демократия столкнулась с серьезными проблемами практически повсеместно и в первую очередь в самих Соединенных Штатах. Поэтому, борясь за ценности демократии и ее будущее, мы должны искать универсальные причины текущей ситуации и такие же универсальные средства для их исправления. В этом плане уроки Восточной Европы могут оказаться не менее важными и поучительными для Северной Америки и Запада в целом.

Апология равенства

Начнем с фундамента. Филадельфийская Декларация 4 июля 1776 года провозглашала независимость Североамериканских штатов не как «высшую ценность и самоцель», но как «инструмент для достижения более важных целей – свободы, прав человека и человеческого достоинства». Эта мысль абсолютно справедлива. Однако стоит уделить больше внимания другому важному слагаемому демократического порядка – равенству.

Равенство не просто декларируемая абстрактная сущность, а фундаментальное основание демократии. И если умеренный либерал Артур Шлезингер-младший рассматривал всю американскую историю как постоянное столкновение и борьбу принципов свободы и равенства, то его более молодой и левый по взглядам коллега из Принстонского университета Ян-Вернер Мюллер считает свободу и равенство двумя не противоречащими друг другу и равными по значению предпосылками демократии. В политическом смысле это значит, что демократия предполагает равный доступ граждан к обсуждению и формированию курса своей страны.

Как бы идеалистично это ни звучало в наши дни, свобода невозможна без равенства. И в этом отношении США действительно долгое время служили примером для Старого Света и всего мира. Не случайно еще Алексис де Токвиль удивлялся, что в Америке общение между людьми в гораздо меньшей степени зависит от их социального статуса, чем в Европе. Там каждый в равной степени имел право на свои суждения о политике и чем-либо вообще, когда во Франции даже после всех ее революций право высказывания в гораздо большей степени зависело от положения говорящего в обществе.

Что уж говорить о Советском Союзе, культуру которого Александр Кожев считал упрощенным аналогом французской, адаптированной до понимания 12-летнего ребенка. Под вывеской тотального эгалитаризма здесь скрывалось жесткое разделение общества по многим этажам номенклатурной иерархии, где детям простых инженеров не было положено то же, что детям «инженеров человеческих душ». Право говорить публично принадлежало немногим, прошедшим сито райкома, первого отдела и главлита. При этом говоривший всегда помнил, каким образом получил свое право говорить публично. Никто в той системе не верил, что оно принадлежит каждому человеку с рождения.

Ситуация с равенством к концу 1980-х в СССР в чем-то была даже хуже, чем в Российской империи столетием раньше. Если старая русская интеллигенция воспринимала существующее жестокое неравенство как повод для собственного «чувства вины» перед народом, то советские образованцы просто упивались своим привилегированным статусом в прямой зависимости от близости к тому или иному спецраспределителю продуктов питания и бытовых товаров. Тогда в этой среде утвердилась мода на презрение и страх перед народом, которая нашла выражение в мемной цитате из писателя-рабовладельца начала XIX века: «Не приведи бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». В частности, этими словами советские либералы в 1989 году отвечали на призывы поддержать начавшуюся волну забастовок рабочих. Сохранение и расширение собственных привилегий под видом борьбы с льготами вышестоящей номенклатуры оказалась для этих людей важнее общего блага.

Позволю себе еще один маленький пример того, насколько далека позднесоветская и постсоветская действительность от базовых демократических принципов.  Как создавались и продолжают создаваться политические партии в России? Не важно, провластные они или оппозиционные, способ практически всегда один – на учредительный съезд президиум приглашает в большой зал всех остальных в качестве статистов. В этом президиуме сидят будущие председатель и сопредседатели партии. Массовке в зале предлагается выслушать и проголосовать за них и их программу.

Подобная процедура создания партии в корне противоречит тому, что предполагает демократия. Не случайно Роберт Даль начинает свой разговор о ней с того, что каждый член демократической ассоциации имеет право на участие в ее управлении. Разделение на сам себя назначивший президиум и аккламирующую массовку абсолютно недемократично. Созданные и функционирующие подобным образом организации никогда не смогут добиться демократии, потому что нерелевантны ей по своей природе.

Норма неопределенности

Но как же допустить равенство с другими участниками ассоциации, если их мысли и желания нами не контролируются? Они же могут повести себя непредсказуемо и не поддержать нас – самых компетентных и умных в этом зале. И здесь наряду со страхом перед народом возникает другой ужас постсоветского политика – неопределенность. Как быть, если меня не изберут? В свое время Горбачев продемонстрировал всей стране собственный пример: на Съезд народных депутатов СССР он был избран от «красной сотни» КПСС, где на голосование был представлен безальтернативный список из 100 кандидатов. Позднее злые языки утверждали: если бы в списке кандидатов на Пленуме ЦК был 101 человек, единственным не избранным стал бы Горбачев. Так это или нет, сегодня судить крайне трудно. Но страх неопределенности здесь точно налицо.

Неопределенность как институциональная практика демократии прямо вытекает из принципа равенства и служит вторым пунктом отторжения в постсоветском политикуме. Ровно поэтому в сегодняшней России с выборов сняли федеральный список партии «Яблоко» и наиболее ярких кандидатов в одномандатных округах. Однако ситуация в оппозиции не многим лучше. Что будет, если в «прекрасной России будущего» победят путинисты? Этим вопросом периодически задаются на эмигрантских форумах и в наши дни. Нужно ли «на время» ограничить конкуренцию, отстранив от нее «больную» путинской пропагандой огромную часть общества и снова передав всю власть немногим «наиболее мудрым» и знающим. Профессор Даль писал, что подобного рода режимы всегда держатся на насильственном подавлении своих оппонентов. Добавлю от себя: даже если таким образом страной правят «люди с хорошими лицами», это — тирания.

Непредсказуемость политической игры в демократии компенсируется «милостью к падшим» не как призывом, а вполне работающей практикой. Потерпевший поражение на выборах не уничтожается и не лишается права на публичные суждения. Он переходит в оппозицию, мнение которой должно учитываться в принятии политических решений. Первым об этом написал Джон Стюарт Милль. Большинство в демократии служит лишь сумой меньшинств, оно никогда не формируется раз и навсегда. Не только результаты выборов определяются большинством, но и само это большинство формируется в ходе избирательной кампании. Интересы и взгляды людей подвержены периодическим изменениям. Свободе их волеизъявления служат равноправные и прозрачные процедуры демократического с состязания с открытым результатом. Демократия не боится конфликта, потому что равноправие всех политических участников делает их свободными оставаться в игре и победить через некоторое время потом.

Меж тем, так ли благополучно обстоят дела с равенством и непредсказуемостью на самой родине современной демократии? Не стоит забывать, что Дональд Трамп фактически не признал свое поражение 2020 года и продолжает говорить об «украденной победе». Однако еще хуже другой факт американской политики: если то или иное решение поддерживают самые богатые, оно будет принято, даже если не подходит большинству более бедных. Вот такие равенство и непредсказуемость через 250 лет после американской революции. Рост имущественного расслоения в США, по мнению многих исследователей, служит ключевой причиной текущего кризиса демократии. При этом пренебрежение либералов крупных городов к «реднекам» Среднего Запада очень сродни высокомерию их советских коллег по отношению к рабочему классу в позднем СССР.

К сожалению, это не единственный пример негативного влияния периферии на практики ядра мир-системы. При чем здесь филадельфийский суверенитет и его профанация в современном мире, поговорим в следующей статье.